Fieldset
Найти в себе силы, чтобы спасти дочь

У меня в памяти не сохранилось ни одного теплого воспоминания или радостной картины из детства. Слепая вера в консервативные представления о нравственности, бытовавшая в то время в сельской местности, воспринималась как сохранение национальных устоев.

У меня в памяти не сохранилось ни одного теплого воспоминания или радостной картины из детства. Слепая вера в консервативные представления о нравственности, бытовавшая в то время в сельской местности, воспринималась как сохранение национальных устоев. Сейчас я понимаю, как разрушительно все это сказывалось на жизни людей.

После того как мама неудачно вышла замуж, она попыталась вернуться в отцовский дом с ребенком на руках, но ее не приняли. Развод в то время считался позором. Они бранили ее и призывали принять судьбу, все вытерпеть и вернуться к мужу. Мой отец был алкоголиком. Даже после рождения трех детей в его поведении ничего не изменилось. Он напивался и выгонял нас всех на улицу. Мы обычно прятались в старом сарае, где мама всегда хранила несколько одеял для таких случаев. Но знаете, чего мы больше всего боялись? Чтобы нас, не дай Бог, никто не увидел. Мы прятались подальше от окон не из-за холода, а от страха, что кто-нибудь нас заметит.

Маминой крохотной зарплаты санитарки в сельской амбулатории не хватало даже на самое необходимое. Нам приходилось не только бороться с крайней нищетой, но и стараться скрыть это. Когда мои одноклассники рассказывали, где отдыхали летом, я обычно что-то сочиняла или выдавала мечты за реальность, например, хвасталась, что провела летние каникулы на озере Севан. 

Мама заметила, что у меня есть чувство ритма и хороший слух. Когда я уже училась в десятом классе, у нее появилась возможность платить за уроки танцев. 2000 драм в месяц для нас были большие деньги, но мама подумала, что это может быть хороший шанс для меня, который откроет дверь в будущее. Несколько лет я с успехом занималась танцами и даже ездила на гастроли в разные области страны.

Когда мне было 22 года, родственники, согласно обычаям, познакомили меня с парнем из соседнего села. Я не была против и в тайне надеялась, что наконец и я буду счастлива. Первое впечатление было хорошим, и мы стали встречаться. Мы были едва знакомы, но вскоре он сделал предложение. Я о нем знала, что он жил и работал в России, а в Армению приехал, чтобы вылечиться от пневмонии и жениться.

После того как мы обручились, поползли слухи, что у него туберкулез, но я тогда почти ничего не знала об этой болезни. Я не знала, что это заразная, а иногда и смертельная болезнь. Для меня это было то же самое, что и пневмония. Итак я на это не обратила внимания, и мы поженились. Через год у меня родилась дочка. А когда ей исполнилось 6 месяцев, она стала часто болеть. Дома свекровь сама решала, к какому врачу обратиться, какое лечение необходимо дочке и даже сколько уколов ей надо делать. Я не догадывалась, что моя свекровь что-то скрывает.

Когда я была беременна уже вторым ребенком, муж уехал в Россию на заработки, но наше материальное положение не улучшалось. Нам не хватало денег даже на детское питание. Тогда моя свекровь решила, что хрупкую новорожденную девочку надо кормить коровьим молоком. Результат был трагическим. Несмотря на то, что муж оставил все и срочно приехал, мы не смогли спасти жизнь ребенка.

Состояние старшей дочки тоже оставляло желать лучшего. Она часто болела, но с врачами общалась только свекровь. Когда врачи спрашивали, чем болели родители ребенка, она быстро отвечала: «Только пневмонией». В апреле 2010 года ребенка все-таки направили в Абовянский туберкулезный диспансер. Был поставлен диагноз туберкулез, назначено лечение. Свекровь отказалась от лечения и отвезла ребенка к знахарю. Это, конечно, не помогло и мы вновь привезли дочку в Абовян, но уже в худшем состоянии. Ее обследовали, и мы узнали страшные новости: помимо туберкулеза, у моего ребенка был ВИЧ.

Даже без анализов я сразу поняла, что у мужа и у меня тоже ВИЧ. Через 2 дня в туберкулезный диспансер приехал врач из СПИД-центра и назначил лечение. Мой муж опять уехал в Россию, то ли чтобы избежать столкновения с реальностью, то ли чтобы скрыть болезнь. Мы с ребенком остались в больнице, и поддержку я получала только от мамы, средств у которой было очень мало, и иногда от свекрови.

Мы провели в диспансере 50 дней, у меня тоже диагностировали туберкулез. Жизнь продолжала играть со мной злые шутки. Только мысль о том, что я должна спасти дочь, давала мне силы. Мы обе прошли курс лечения против лекарственно-чувствительного туберкулеза и получали лечение против ВИЧ. Каждые полгода нас проверяли на туберкулез. Тем временем я пыталась уговорить мужа вернуться в Армению и начать лечение туберкулеза и ВИЧ. Но он отказывался. Думаю, он боялся позора.

В селе все узнали о нашей болезни, и муж предложил нам поехать к нему в Россию. Я согласилась и в тайне надеялась, что смогу убедить его начать лечение. К сожалению, он продолжал отказываться от него. Он не мог найти в себе силы принять реальность и мучился от чувства вины. Через некоторое время лекарства против ВИЧ у нас закончились, а отправить их из Армении в Россию было невозможно. Лечение было прервано и наше состояние серьезно ухудшилось. Я вернулась в Армению и решила, что отвечать за свою жизнь буду только я и никто другой.